GOLOS
RU
EN
UA
cityhaze
в прошлом году

Городские сказки: Пуговица

          image.png
– Почему ты не угадал этот цвет?
– Сам удивляюсь, – пожимает плечами Пашка, – раньше никогда не ошибался. Ты же помнишь, в детстве, во дворе со мной даже никто играть не хотел, потому что я не ошибался никогда – всегда выигрывал.
– Может, потому что в детстве. В детстве все как-то яснее видится.

Уже несколько раз пожалела, что предложила поиграть в нашу старую детскую игру. Просто компания собралась теплая, веселая, почти как в том самом дворе. И про Пашкины способности никто не знал, подумала, здорово должно получиться – эффектно. А тут на тебе. Пашка не на шутку расстроился. Хотя всем остальным вроде понравилось – вон как задорно играют, смеются. Пашка молчит, даже пробовать еще раз не хочет.

– Да ну их, цвета эти, – тихонько толкаю его в бок, – пойдем, прогуляемся лучше.

Он рассеянно кивает.

На улице ранняя весна. Солнышко яркое, птицы поют, сугробы еще не все растаяли, но кое-где уже прямо из-под сугробов выглядывает первая, самая любопытная зеленая трава.

Под ногами ручьи.

Я люблю раннюю весну. Выбралась из уютного полумрака кафе, и все – пропала. Стою посреди улицы, улыбаюсь, ничего поделать с собой не могу.

Пашка смотрит на меня хмурый еще, но уже как-то не всерьез. «Куда пойдем?» – спрашивает.

Мне на самом деле все равно. Направо – к реке выйдем, на небольшую набережную. Ее набережной-то назвать можно только условно. Так, пара кафешек и десяток лавочек – вот и вся набережная. Да и речка небольшая, несколькими мостами, как поясками, перетянутая, чтоб быстрее в другую часть города попасть. В той части мы когда-то и жили с Пашкой – дома напротив, а между домами – старый двор, где в игру эту играли, будь она… Отмахиваюсь в глубине души: «Ай, ладно».
Налево – центр города, чуть дальше – парк, а там фонтан, небольшой, но красивый, два каскада, а в центре рыба. Я в детстве думала, что это что-то вроде памятника Золотой рыбке и желания она тоже может исполнять, но не всякие, а только самые важные. Несколько раз хотела проверить, долго желания выдумывала, приходила к фонтану, стояла, смотрела на него – и одни желания недостаточно важными казались, другие – вдруг понимала, как сама, без помощи рыбки исполнить могу. В общем, так ни одного и не загадала.

Ладно, пусть Пашка направление выбирает. Пожимаю плечами, говорю:
– Сам выбирай.

Он секунд десять на месте потоптался и решил – направо, к реке.
Подает мне руку. Вместе перепрыгиваем резвый молодой ручеек. Шагаем бодро, но пока молчим. Это хорошо, я знаю, для хорошей прогулки сначала надо втянуться. Почувствовать общий ритм, задышать одним воздухом, посмотреть вокруг одними глазами, чтобы как в детстве – один говорит, другой тут же подхватывает и дополняет.

Мы с Пашкой давно не гуляли, но до реки еще далеко, и это хорошо – успеем.
Расслышала не сразу, потом от птичек и почек уже кое-где набухающих оторвалась, слышу, Пашка бормочет себе под нос.
– Асфальт серый, как мрамор.

Опускаю глаза вниз: и правда, на тротуаре асфальт за зиму разошелся, потрескался в мелкую сеточку. А сейчас, на первом весеннем солнце, высох так неравномерно, что кажется, будто это и правда не асфальт, а мраморная плита прямо посреди тротуара, переливается множеством оттенков серого, с прожилками, разбегающимися во все стороны.

Улыбаюсь до ушей. Ну надо же! Верчу головой во все стороны, срочно надо углядеть где-то достойный ответ.

– Вот скажи мне, – перебивает мои мысли Пашка, – почему в детстве все волшебные вещи кажутся очевидными? Живешь себе в своей персональной маленькой сказке, и ничего тебе не мешает. А даже если и помешает, ну отвлечешься на минуточку, но все равно всегда знаешь, как все на самом деле, чувствуешь то самое свое правильное направление. А потом раз – и все. Когда это заканчивается? Постепенно – или просто в одно непрекрасное утро – раз! – и просыпаешься совершеннейшим дураком: все забыл.

Пашка вновь умолкает. Смотрит себе под ноги.
Мраморный асфальт, словно молчаливо подтверждая его слова, заканчивается, превращаясь в обычный серый.

Это сложный вопрос. Не то чтобы я на эту тему никогда не думала. Думала, конечно. И именно поэтому вариантов ответов множество. Но сейчас, под этим теплым, ярким, весенним солнцем, мне совершенно не хочется пускаться в долгие философские рассуждения о том, что в погоне за взрослением, за стремлением соответствовать чьим-то чужим стандартам мы в какой-то момент слишком увлекаемся, о том, кто и зачем нам в этом помогает, и много еще о чем. Смотрю на солнце, вдыхаю полной грудью всю эту яркую, звенящую, журчащую раннюю весну, что нас окружает, и отвечаю:
– Я думаю, эта наша персональная сказка не заканчивается и никуда не исчезает. Так и живет, там где-то в самой глубине души, светит нам оттуда волшебным фонариком и иногда приходит в гости – во сне.

Пашка замедляет шаг, начинает улыбаться. Впереди, в конце улицы, уже видно реку.
Спустя несколько минут оказываемся на набережной. И, будто пройдя сквозь невидимые ворота, погружаемся в другой, совершенно обособленный от окружающего города мир. Здесь, как всегда, безраздельно царствует полное, моментально захватывающее и наполняющее целиком умиротворение.

Лед давно сошел, но от воды все еще веет легким холодком. Словно река еще не скинула с себя остатки дремоты.

– Что здесь... – начинает Пашка.

Он стоит у меня за спиной. Начинаю усиленно вертеть головой во все стороны, чтобы понять, о чем это он. Не поняла – оборачиваюсь. И так и замираю с открытым для вопроса ртом, потому что зрелище, представшее передо мной, – изумительно.

Несколько солнечных зайчиков, очевидно, накатавшись на легких речных волнах, решили придумать себе другую игру и облюбовали для нее моего старинного друга Пашку. Несколько из них рассыпались по куртке, весело отражаясь в блестящих пуговицах, один зацепился за маленькую сережку в ухе, а самый проворный забрался Пашке в левый глаз. И стоит он весь в солнечных зайчиках – и не то что дальше не шагает, даже не моргать старается. Только улыбается до ушей, совсем как в детстве.
Смотрю на него – и сама начинаю улыбаться, и тоже до ушей. И чувство такое где-то под ложечкой, что мы то ли летим куда-то, то ли проваливаемся, а улыбки наши широченные как аккумуляторы работают и то ли толкают нас, то ли за собой тянут. Куда? Непонятно пока. Но туда очень, очень хочется.

Первый пришел в себя Пашка – ну, точнее, дар речи снова обрел.
– Кто до второго моста не добежит, тот седая клякса с бородой.
Сказал и помчался.

А я, взрослый разумный человек, с двумя высшими образованиями и вдобавок на каблуках, вместо того, чтобы обстоятельно выяснить, сколько лет должно быть кляксе, чтобы у нее успела вырасти борода, и как она вообще может быть седой, мчусь, перепрыгивая через лужи, думая лишь о том, как же мне обогнать длинноногого Пашку, успею я немного срезать по одной маленькой, еще с детства известной тропинке или лучше схитрить как-нибудь по-другому.

Второй мост – он на самом деле никакой не второй, если считать правильно и по порядку. Второй он от нашего старого двора: если сильно срезать путь на пляж, перебраться через гаражи, пробежать насквозь маленький сквер, то сразу окажешься перед мостом. А там можно до городского пляжа дойти, а можно сразу под мост спуститься, расположиться на горячих от солнца бетонных плитах и загорать в свое удовольствие. Взрослые туда редко наведывались. И среди ребят одно правило негласное было – если плавать и нырять не умеешь, под мост лучше не соваться. С плит сразу глубокая вода начиналась. Тихонь боязливых да девчонок, которые прическу намочить да испортить боялись, там не жаловали. Сталкивали в воду – всегда как будто случайно, но выбирайся, как знаешь. Утонуть, конечно, не дадут, но наглотаться успеешь порядочно. Там-то мы с Пашкой да еще несколько ребят свое развеселое школьное лето и проводили. Там и игру эту про цвета выдумали, в которую потом всем двором несколько лет взахлеб играли…

Пашка, конечно, первым прибежал. Но и я, к чести своей, несмотря на каблуки, не сильно отстала, и даже почти без хитростей обошлась.

Раскрасневшиеся, растрепанные, на поручнях моста повисли, отдышаться не можем…

– Ты когда пуговицу оторвать успел? – спрашиваю, едва отдышавшись. – Тебя же мать прибьет.

Пашка рассеянно смотрит на свое новое серое пальто, которое ему отец всего две недели назад из какой-то жутко важной загранкомандировки привез, и только глазами хлопает. Такого пальто не то что во дворе, во всей школе ни у кого не было. Пашка гордый, гордый две недели ходил, а теперь что, в наших магазинах ни за что такой пуговицы не найти.

Тяну его за рукав:
– Пойдем, поищем, – говорю.

И мы идем. Сначала обратно через мост, потом к скверу. «Да нет, здесь мы просто бежали, вряд ли он за что-нибудь задел», – размышляю я про себя. Стоп, ну-ка обратно. Мы ж до этого еще на плиты под мостом спускались.

«И чего нас туда ранней весной понесло», – ругаюсь я про себя. Пашка рядом бредет, понурый совсем. Понятно, сейчас от него никакой пользы не будет.
К плитам тропинка узкая, травой поросшая. Летом ее ребята вытаптывают, а весной там не ходит никто и она высоким бурьяном зарастает. Мы еле продрались сквозь него. Точно, только здесь Пашка мог пуговицу свою оторвать. Только пойди ее здесь найди. Уверенность моя тает, как легкое облачко в ясную погоду. Но вида стараюсь не показывать, чего Пашку совсем уж раньше времени расстраивать. А вдруг повезет еще. Весь бурьян вдоль тропинки с двух сторон старательно осмотрели – ничего. Снова вышли к плитам. Уселись на верхней, сидим – маленькие камешки в воду бросаем.

Я представляю, какую трепку Пашка дома получит. Ну да что уж теперь, поругается, поругается мать, а потом пойдет в наш самый обычный магазин и купит Пашке самых обычных пуговиц. Пришьет их – не мерзнуть же ребенку с оторванной пуговицей. И все, пропало Пашкино новое пальто. Ведь нельзя же оставаться необычным и эксклюзивным, если часть тебя, пусть даже не очень большая, сделалась совершенно обыкновенной.

Пашка рядом вздыхает. Наверное, тоже о чем-то таком думает.

Потом берет пригоршню камешков, начинает их в руках растирать и говорит:
– Вода в кувшине, что стоит на верхней полке в сенях большого деревенского дома, синяя, как молоко.

Отрицательно мотаю головой.
– Молоко то зеленое, как третье перо в хвосте у птички колибри, что живет в Австралии и любит нектар больших оранжевых цветов, – я придумываю ответ мгновенно, автоматически, почти не задумываясь, и только потом понимаю, что Пашка вместо того, чтобы скиснуть совсем, решил поиграть. И теперь надо быть очень внимательной. Потому что истории про цвета нужно сочинять молниеносно, почти не задумываясь, словно плетешь рисунок невидимого разноцветного полотна, остановился – дырка, проиграл. Начинать обязательно нужно с того слова, на котором остановился предыдущий рассказчик. Либо, если рассказчик остановился, не назвав цвет – его сначала надо угадать. Рассказчик же обязан честно признаться в том, какой цвет задумал, или заранее сказать его на ухо сидящему рядом.
Побеждает, естественно, угадавший или сам рассказчик. Да, кому продолжать рассказ, говорящий должен сказать заранее, чтобы не было путаницы.

На самом деле, цвет угадать очень сложно, чаще это выходит случайно и очень редко. Зато истории получаются такие разноцветные и смешные, что кто выиграет, практически не имеет значения. Но только не когда играешь с Пашкой. Пашка был уникален тем, что всегда угадывал цвет.

– Цветы, однако, белые, как пшеница на янтарном поле, под небом цвета морской волны с лиловыми облаками.

Вдохновенно открываю рот, сообщаю, что облака вовсе не лиловые, а золотые, и что… – тут я замолкаю и тяну Пашку за руку.

У него в ладони что-то блестит ярче, чем остальные камешки.

– Пуговица, – выдыхаю я, – нашлась, ну надо же. Поднимаю на Пашку глаза.
– Проиграла, – сообщает он мне, пряча пуговицу в карман. Поднимается с плиты и начинает вновь протискиваться сквозь густые заросли по узкой тропинке с таким видом, будто вся эта история с пуговицей была им тщательно спланирована заранее, только для того, чтобы я проиграла, остановившись, посередине рассказа, хотя всегда слыла одним из лучших сочинителей…

– Ничего себе, прогулялись, – выбираюсь за Пашкой из травяных зарослей, начинаю отчищать каблук от налипшей грязи. Как же это нас на плиты занесло? Надо же, а там за столько лет ничего не изменилось, разве только сами плиты больше потрескались и обветшали.

Отчистив наконец каблуки – поднимаю взгляд на Пашку. Он смотрит куда-то вдаль и улыбается с прищуром, совсем как в детстве, – и плечи расправлены, и дышит полной грудью.

Я ему как-то сказала, что в такие моменты он выглядит так, будто только что дракона победил, и вокруг теперь снова воцарятся мир и покой, и это только его заслуга.
Улыбаюсь, беру его под руку и напоминаю про дракона.

Он хохочет и отвечает:
– Что ж, мира вам, добрые люди, а мне, как настоящему и очень скромному герою, кроме чашки горячего чая, больше ничего и не нужно.
– Ок. Тогда пора бы вернуться в кафе. А то молодцы – вечеринку затеяли, а сами исчезли в самый разгар.

У моста, зябко ежась на свежем весеннем ветру, Пашка засовывает руки поглубже в карманы и удивленно достает что-то маленькое и блестящее.

– Ничего себе, откуда она здесь?

Пашка протягивает мне ладонь, на которой лежит не большая блестящая пуговица.

– Это ж от моего старого пальто, помнишь?
– Еще б не помнить. Тебе от матери тогда так досталось, что ты ее от нового пальто оторвал. Хорошо что хоть мы ее нашли.

Смеемся. Пашка подбрасывает пуговицу на ладони, ловит и аккуратно кладет обратно в карман.

Поднимаясь с набережной, оборачиваюсь к реке, смотрю, как неугомонные солнечные зайчики продолжают свои веселые игры на легких волнах, и вдруг говорю:
– Солнце фиолетовое, как камни в пустыне с голубыми верблюдами, где в прекрасном, тенистом оазисе вода прохладная и...
– Розовая, – подхватывает Пашка.
– Конечно, какая же она еще может быть. Не сомневалась, что ты угадаешь, – улыбаюсь в ответ.

#СофияУрс-cityhaze
#сказка #городскаясказка #cityhaze

0
1.081 GOLOS
На Golos с May 2018
Комментарии (5)
Сортировать по:
Сначала старые