Гей, который продавал люкс. Глава 8. Интеллигентный подъезд

Мудрые люди говорят, что самые большие проблемы – те, что сидят у людей в головах. То есть, люди сами себе надумывают сложности, которых на самом деле нет. А моя самая большая проблема до 16 лет сидела у меня не в, а на голове: знакомьтесь, мой мистер нос. 

Сейчас его солидный размер и скульптурный изгиб выглядят довольно удобоваримо по отношению к остальным пропорциям тела. Но когда по школе бегал я-третьеклассник с таким куском абстракционизма посреди лица, это был атас. Смотрелось так, как будто на меня натягивали кожу, начиная с пяток. Когда дошли до головы, остался лишний шмат, и его затянули в крепкий узел –  только не как кулек, точно сверху, а на месте носа. 

Мне всю начальную школу не могли подобрать подходящее прозвище. Потом, на мое проклятье, вошли в моду альбомы с наклейками, которые надо было коллекционировать. В одном из альбомов была наклейка черной птички с огромным расписным носом, и было написано, что это тукан. 

Я был не против стать Туканом, учитывая то, что в нашем классе уже были Лось (настоящая фамилия) и Кот (прозвище), а в параллельном имелся Тюлень на полставки (его то Тюленем звали, то Хухриком). Но, как быстро выяснилось, альбомы с наклейками про животных были не у всех, и не все были настолько эрудированными, чтобы понимать, что Тукан – это не мое настоящее имя. 

Однажды нас всем классом повели в детский развлекательный комплекс, который только что открылся при самом модном торговом центре нашего городишки. Там всех детей записывали на входе по фамилиям, именам и отчествам. Когда записывавшая тетенька спросила меня, я назвался, а в это же время сзади какой-то подонок крикнул «Тукан!». Сонная тетенька с жутко раскрытыми порами на лице и жуткой бордовой химической завивкой на голове так и записала: «Тукан Петрович». 

Бабушка потом сорок минут не могла меня вызволить и чуть инфаркт не получила. Родители приходили потихоньку разбирать детишек, и называли их по именам-отчествам. Когда бабушка назвала мое имя, меня, понятное дело, в списке не нашлось. По фамилии забрать тоже не получилось: мальчиков с моей фамилией в городе живет, наверное, тысяча, а просто так вручить бабушке ребенка с другим именем, но такой же фамилией совесть не позволяла даже тетеньке с жуткой бордовой химической завивкой.

Пожаловаться бабуле на свой нос я посмел только однажды.

- Что ты! Ты у меня даже с таким носом самый красивый, самый умный и самый хороший! – всполошилась бабушка и понесла. - Это сейчас он у тебя кажется большущим, а когда вырастешь, голова твоя вырастет, и тулово вырастет, и нос будет казаться в меру, как нужно.

На тот момент я не пролистал еще ни одного глянцевого журнала и не отсмотрел ни одного «Модного приговора», но уже понимал: красиво не то, что на самом деле красиво, а что воспевают. Соответственно, если что-то вызывает сострадание и утешение, оно уродливо. И нос мой в ту минуту был уродлив вдвойне, потому что бабушка его пожалела. 

Правильный ответ на мои грустные вздохи возле зеркала должен был прозвучать так:

- Что ты! Твой гордый орлиный нос, окаймленный пронзительными глазами оттенка ледяной стали, лишний раз свидетельствует об античной, высокой красоте твоего тела и души. Нос-реликвия, нос-достояние, родовая примета, признак древней и славной породы.

Я понимаю, что бабушка это в жизни бы не выговорила, даже если бы ей дали прочитать по бумажке. 

Мы и наши бабули принадлежим не просто к разным поколениям, а разным полюсам миропонимания. Бабушки на каждом шагу стараются сверяться с мнением вышестоящего, который в большинстве случаев не существует, а если и существует, ему на тебя наплевать. Они уверены, что в любом деле есть люди более компетентные и наделенные большей властью, и жить надо так, чтобы эти вышестоящие оставались нами довольны. 

Мне кажется, это неизбежное наследие крепостного права, где барин, каким бы уродливым, увечным и тупым он не был, априори являлся сверхчеловеком, познавшим истину и имевшим безоговорочное право вершить суд. Поверх барина был только бог, который стоял в сторонке в позиции слабого и готов был работать только с переваренными барином, с отбракованным товаром. Благочестивым бог даровал рай, который выглядел при этом не как награда, а, скорее, как утешительный приз. При коммунизме место барина заняли обкомы, комсомолы и прочие структуры, про которые я ничего не помню и не понимаю. Они тоже якобы все знали лучше всех и выдавали людям характеристики. Что о тебе скажет бумажка – таков ты и есть. И жить надо так, чтобы бумажки говорили о тебе только хорошее. 

Мы поколение победителей, индивидуумов и уникальностей. Авторитетов над собой признаем только тогда, если они докажут, что действительно чего-то стоят, и если это признание нам выгодно. Мы сами себе альфа и омега. Нам нет необходимости ни за что бороться, ни пробивать куда-то, ни добиваться чего-либо – нам все дано просто по праву рождения. Томные и скептичные, знающие цену себе и вещам, мы плавно мчим по жизни, как серебристые мерседесы по ночному Садовому кольцу, и из равновесия вывести нас способен вовсе не индикатор бензина, стремящийся к нулю, а неидеально подобранный саундтрек. 

Постоянные потуги бабушек помочь оскорбляют нас – мы не из тех, кому нужна помощь. Мы не калеки, не сироты и не погорельцы. Ну да, лично я сирота, пидор и живу на раскладушке под батареей, но это еще не повод сочувствовать мне и уж тем более мне помогать. У нас не бывает неудач, мы супергерои. 

Даже тогда, когда бабуля уверяла меня в том, что я самый красивый, умный и хороший, я подсознательно улавливал неозвученный финал фразы: «В своем классе». Над нами, простыми и бедными тружениками, вечными крестьянами, всегда подразумевался класс аристократов, небожителей, людей голубой крови, с которыми сравнивать себя было так же бессмысленно, как и с богом. 

- Фу на тебя, не говорила я ни про каких аристократов, это ты сам выдумал, - не соглашалась бабуля. Но я знал, знал, знал, что, даже если она отрицает наличие этого слоя избранных в ее мозгу, он все равно существует. С такой же неумолимостью, как и несимметрично завернутый мистер нос на моем лице.

- Элегантен как жемчуг и опасен как змея – я хотел бы, чтобы обо мне говорили примерно в таком духе. И никаких сожалений или причитаний. Уф, я выдохся, теперь твоя очередь услаждать мой слух, –  мы маршировали по аллеям парка Сокольники, рассматривая сугробы, и Фрекен досасывала кипятковый кофе из бумажного стакана Старбакс. 

- Когда я была мелкой, - начала она, не разжимая зуб вокруг соломинки, - в нашем подъезде жили довольно интеллигентные люди. Учителя были, врачи всякие, инженеры, и даже сантехник с третьего этажа на таком фоне притворялся интеллигентным. Пусть они все ляпали «профессорА» и «договорА» с ударением на последний слог, «щиколки» вместо «щиколотки», «тиливизирь» вместо «телевизор», но зато никто никогда не был уличен в песнях, танцах, громком смехе, распитии спиртного (сантехник, конечно, составлял исключение в спиртном аспекте). Бабушки, которые куковали на наших лавочках, хвастались тремя классами церковно-приходской школы и ни на кого не повышали голос – поливали всех дерьмом исключительно вежливым шепотом. 

Главным критерием была серьезность. Помню, однажды моя маман стояла после магазина с буханкой под мышкой и трепалась с тремя бабусями, все как на подбор в платочках и с клюшками, как три перезрелые канарейки на жердочке. 

- Алексеев человек несерьезный, - шепотом раскрыла секрет одна бабуська и махнула своей скукоженной лапкой у лица, чтобы одним движением вроде как и раз навсегда отмахнуться от Алексеева, и прикрыть шевеление своих губ на этом неприличном слове. Две другие дамы с клюшками, а также моя маман, а также вовремя подлетевшая на запах жареного тетя Наина охнули чуть ли не хором. 

Любое перемывание костей всегда начиналось с определения, серьезный ли находится у нас под прицелом человек или нет. Добрый, красивый, веселый, талантливый и все прочее – эти параметры в расчет не принимались. Единственное, что, помимо серьезности, имело вес – это интеллект. 

Наш интеллигентный подъезд был убежден, что если человек умный, то его мозг обязательно должен тянуть за собой и другие достоинства. Если человек, например, получал звание доктора наук, но при этом ходил с нечесаной башкой – значит, он дурак. Не неряха, а именно дурак. Если заслуженный педагог поссорился с женой и наорал на нее, его сразу же называли глупым. Серьезный и умный, вот что имело значение. 

Я это быстро просекла и начала с трех лет ходить надутая, строгая, ругливая. 

- Какая серьезная девочка! - хвалили все меня, хотя что может быть хорошего в ребенке, который никогда не улыбается? Мне понравилось всем нравиться, и я решила продолжить. 

Заметила, что все ругают детей, которые бегают. Особенно бабушки, вечно шипят на них, чтоб успокоились и сели посидели смирно. Я раз навсегда зареклась бегать и тем более прыгать. В глазах интеллигентного подъезда я сразу стала не только серьезной, но и не по годам умной. 

А вообще, знаешь что надо делать с детьми, которые не смеются, не орут, не скачут, не дребезжат, не фонтанируют, не сходят с ума? В дурдом их сдавать надо. Психически здоровый ребенок должен сходить с ума. Это бабушки пусть в своих гробах лежат по стойке смирно, а нам жить надо. 

Фрекен давно выкинула свой стаканчик из-под кофе, а я и не заметил. Мы уже дошли до конца лучевого просека и шли обратно, а мне казалось, что мы вперед и вперед маршируем. 

- Блин, я жить хочу, - буркнула Фрекен. 

Я тоже хочу. Только как это сделать?

Мое внимание отключилось минут на двадцать, я очнулся уже в вагоне метро. Очнулся оттого, что рядом появились (я совсем не заметил, как они вошли) два парня и промаршировали в самый конец, где короткие диванчики. Оттуда ко мне через наушники плеера начал нестись шум, не гармонирующий с шумом поезда. Я поднял глаза от…никогда не могу объяснить, на что я смотрю, когда еду в метро, но глаза мои постоянно опущены. 

Поднял глаза и увидел первого парня, высокого, прыщавого, в дешевом черном свитере. Он играл на дудке, которая называется явно не дудка, а как-то еще, но я не знаю названия. Длинная такая, темная, уходит ото рта вертикально вниз и колечки на ней металлические через одинаковые расстояния. 

Парень постоял, подудел и пошагал, медленно раскачиваясь, вдоль вагона. Кто-то даже сунул что-то в пакет у него на боку. 

Второй парень отставал на два шага и играл на черной гитаре, на вид такой же дешевой, как и черный свитер дудящего. Он небрежно дергал струны, как будто напоказ не старался, и шагал нарочито артистичной походкой, наступая на пяточки, мотая попой и оттопырив нижнюю губу. На нем была кепка, и он тоже был прыщавый. 

Через два шага гитарист достиг бы меня, но поезд без предупреждения подпрыгнул на какой-то кочке, и парня, который как раз встал на пяточку и подал в сторону попу, занесло. Он плюхнулся на колени к тетке, которая читала бумажную книгу. Тетка была непонятных лет, без макияжа, в нейтральном сером костюме и с короткой стрижкой от дешевого парикмахера. Дорогие парикмахеры вкладывают в стрижку некий образ, форму, мессидж. Дешевый парикмахер остриг тетку так, что не было в ней ни деловой элегантности, ни хулиганистой остроты, ни даже похожести на смазливого мальчика – ее просто обкорнали, а она надеется, что это хоть на что-то похоже. Вообще ни на что не похоже, честное слово, просто подстриженная как газон башка без выражения и интонации. Гитарист с размаху сел тетке на книжку и сидит, а она тоже сидит, отплевывается от лезущего в рот капюшона гитариста и напряженно думает, чинно или не чинно будет заорать с возмущения.

Мы подъехали к нашей станции, и я чуть не убил идущую за мной даму стеклянной дверью, которая вырвалась из моих рук и понеслась прямо ей в меховой берет. Я зажмурился, а когда открыл глаза, дама исчезла.

- Ой, нет, спасибо, - отмахнулся я от очередного раздатчика флаеров, протягивавшего ко мне руку, и не заметил, что это бабуля в не по размеру огромном пальто просила милостыню. 

Мы вышли на улицу и, шагая в ногу, направились к трамвайной остановке.

- Еще ругательными словами у них были «компания», «свобода» и «друзья», - произнесла Фрекен.

- Что? – я не понял, к чему она вдруг.

- Компания, свобода и друзья. Это были самые позорные слова для всего подъезда.

Я вовремя сообразил, что она снова вспомнила свое советское раннее детство, где высшей похвалой было назвать человека «серьезным». Но я не уловил, что такого плохого было в слове «друг».

- Когда про кого-то определялись, что он несерьезный, самой крайней степенью несерьезности было «он вечно компанию ищет, друзей собирает, песни поет, анекдоты травит». Или вот как еще говорили: «А ему всё друзья нужны! Нет бы дома сидел, жене помогал, делами занимался». Так говорили про дядек, которым скучно было десятилетиями подряд вечерами и по выходным сидеть дома. 

Знаешь, приличным считалось выходить из дома только на работу, в магазин, проведать родственников или сходить на какое-нибудь культурное мероприятие, которые тогда были такие скучными, что почти никому искренне не нравились. Самым стареньким полагалась привилегия сидеть на лавочке. Молодым, то есть кому меньше шестидесяти, сидеть на лавочках было стыдно. И гулять им тоже было стыдно, потому что гулять должны только маленькие дети, которые еще не настолько выросли, чтобы после школы целыми днями сидеть дома и помогать маме. 

Общаться можно и нужно было только на работе, в трудовом коллективе. Если вне работы попытаешься коллектив устроить – сразу станешь самым несерьезным. Да, такой у нас был подъезд. Интеллигентный. 

- Не подъезд, а концлагерь, - посочувствовал я и понял, что добавить мне нечего. 

Я думал, что у меня было самое хромое и незадачливое детство, какое только можно себе представить: рос без родителей, над носом моим все смеялись, талант на корню загубил, вырос геем… Но, судя по всему, маленькая Фрекен тоже хлебнула прилично. Нас не морили голодом, не били, не отдавали в детский дом, не издевались над нами. Нам просто создали такую среду обитания, в которой мы постоянно чувствовали себя нелепыми, неуместными, стесняющимися полета своей фантазии и силы своих стремлений. 

Ханжество сродни нанесению тяжких повреждений. После выхода из школы лицемерия кажется, будто от тебя отрезали твою самую лучшую, честную и свободную часть, а она до сих пор болит и чешется, как ампутированная после фронтового ранения нога. Я вконец разволновался. 

Что самое странное, виноватых не найдешь. Мы с Фрекен хотели как лучше, и воспитывавшие нас тоже хотели как лучше. А получилось вон что – озлобленная девочка-переводчик, которая сцепила зубы и копит на свой придурочную эмиграцию, и пидор на раскладушке, который никак не найдет любовь и никак не продаст столько шмоток, чтобы процентов хватило хотя бы на новую куртку. 


творчествокнигипсихологиягейкоторыйпродаваллюксритаагеева
34
18.326 GOLOS
0
В избранное
blackmoon
холерический темперамент. всякий бред. творческий кружок при похоронном бюро
34
0

Зарегистрируйтесь, чтобы проголосовать за пост или написать комментарий

Авторы получают вознаграждение, когда пользователи голосуют за их посты. Голосующие читатели также получают вознаграждение за свои голоса.

Зарегистрироваться
Комментарии (0)
Сортировать по:
Сначала старые